Масляная лампа колеблется на столе в узкой комнате близ морского берега. Катон сидит на жёсткой кровати, свиток лежит на коленях — платоновский Федон. Руки его спокойны, хотя два дня назад Цезарь овладел Утикой, а сенат растаял, как воск. Никакого спасения. Никакого хода назад.
Он читает голосом — медленно, по складам, словно вслушивается в смысл впервые. На страницах Сократ утешает учеников: душа бессмертна, смерть — освобождение от уз тела. Катон дважды возвращается к одному месту: когда старый философ пьёт яд и говорит о том, что боится богов больше, чем смерти.
Ночь глубока. Слышны волны. Катон закрывает свиток, встаёт, совершает омовение холодной водой — как перед праздником. Его раб ждёт у дверей, но хозяин машет рукой: оставить его одного.
Он ложится спать без мыслей о завтра. Не потому что трус забывает страх, а потому что муж, всю жизнь тренировавший волю через упражнения философии, знает: остаток жизни принадлежит ему, а не обстоятельствам. Смерть входит не как враг, а как собеседник, давно жданный.
На рассвете слуги найдут его.
Катон не воспринимал философию как утешение — она была репетицией. Каждый диалог Платона, каждое суждение Зенона были шагами вверх по лестнице, готовившей дух отпустить тело без сожаления и страха. Федон учил не смерти, а её причине: величию, которое превосходит жизнь. Это была не усталость от жизни, а её финал, написанный собственной рукой.