Гёттинген, поздний вечер, свеча оплывает быстрее, чем успевает читаться страница. Молодой Шопенгауэр — ему чуть за двадцать, готовит диссертацию — держит в руках «Упнекхат»: латинский перевод персидского перевода Упанишад, сделанный Анкетиль-Дюперроном. Перевод перевода, с потерями на каждом шаге — и всё равно.
Он читает медленно, потому что латынь через персидский через санскрит спотыкается на каждой странице, и всё равно не может остановиться.
Индийцы, понимает он к третьей главе, говорят другим языком о том же самом, до чего он додумывался сам, в одиночку: мир как покрывало иллюзии, страдание как основа существования, отрешённость как единственный выход, не требующий обмана себя.
Он делает пометку на полях — резкую, взволнованную, совсем не академическую.
Много позже, готовя «Мир как волю и представление», он напишет о своём открытии: эта книга была утешением его жизни и будет утешением его смерти. Каждая её страница несёт мысль самобытную и возвышенную.
Экземпляр «Упнекхата» останется у его постели до конца — единственная книга, которую он захочет иметь под рукой в темноте.
Европейская философия того времени с Азией почти не разговаривает. Шопенгауэр, при свече, которая вот-вот погаснет, разговаривает — один из первых, кто вообще пробует.