Афинский суд, где-то в 430-х. Аспазию обвиняют в нечестии — по одной из версий, ещё и в сводничестве, что для милетянки без гражданских прав звучит почти обыденно: чужестранку в Афинах судят охотно и по любому поводу.
Перикл встаёт защищать её сам — не через доверенное лицо, как принято, а лично, перед всем городом, который и так следит за каждым его шагом с ревностью, обычно приберегаемой для богов и тиранов.
По преданию, сохранённому Плутархом, Перикл плачет в суде, защищая женщину, с которой прожил рядом два десятилетия, не имея права назвать её женой — закон запрещает афинскому гражданину жениться на иностранке.
Судьи её оправдывают. Плутарх осторожен с причиной: то ли довод убедил, то ли слёзы самого влиятельного человека Афин.
Аспазия при этом не сидит дома, молча ожидая приговора мужчин. Она преподаёт риторику — и среди тех, кто у неё учится, называет себя сам Сократ, в платоновском «Менексене», где Сократу приписывают надгробную речь, написанную будто бы по образцу Аспазии — то ли всерьёз, то ли как изящную насмешку над красноречием Перикла.
Женщина, обучавшая говорить самого известного философа города. Женщина, чья иностранность одновременно лишает её прав и освобождает от афинских ограничений на женщин. От неё самой не осталось ни строчки — только то, что о ней написали мужчины, каждый видевший своё.
Приговор суда сохранился. Голос Аспазии — нет.