Павия, 524 год. Боэций сидит в тюрьме по сфабрикованному обвинению в измене — он это знает, Теодорих это знает, знают все, но приговор от этого не легче.
Есть у него незаконченное дело, и оно сейчас особенно грызёт: молодым человеком он поставил себе задачу перевести на латынь всего Платона и всего Аристотеля — примирить два величайших ума античности, показать, что оба, в сущности, говорили об одном. Замысел на целую жизнь.
Успел он только логику Аристотеля — важную часть, но лишь часть. Рим тем временем окончательно забывает греческий, и Боэций видит это яснее многих: скоро читать Платона в оригинале в Италии будет попросту некому.
В камере он не возвращается к недописанному переводу. Пишет другое — «Утешение философией», диалог с персонифицированной Философией, которая объясняет, почему происходящее с ним — не настоящее зло.
Странный выбор для последних месяцев жизни. И, если вдуматься, единственно разумный: недописанный перевод требует библиотек, помощников, десятилетий, которых больше не будет. А книгу, которую он пишет сейчас, можно закончить пером, пергаментом и тем, что осталось от разума в холодной камере.
Данте, Чосер, Томас Мор накануне собственной казни — все они прочтут именно эту, вторую книгу, а не тот несостоявшийся перевод, ради которого Боэций готовился всю жизнь.
Иногда то, что человек не успевает сделать, весит меньше, чем то, что он успевает вместо этого.