Переход через ливийскую пустыню после битвы при Тапсе — один из самых тяжёлых маршей в позднюю эпоху республики. Жара давит с самого утра. Песок забивает всё. Тысячи людей растянулись длинной колонной. Воды мало, и с каждым днём становится всё меньше.
Катон идёт пешком. Не потому что лошади нет — лошади есть, и не одна. Пешком означает быть в одном положении с солдатами, а не над ними верхом, глядя сверху вниз на общие страдания. Это не показной жест на публику — он так живёт всегда, независимо от того, кто наблюдает.
Когда находят воду, Катон распределяет её в строгом порядке: раненые первыми, затем солдаты, затем офицеры. Сам — последним, без исключений даже в самые тяжёлые дни.
Однажды ему приносят флягу отдельно — кто-то первым нашёл небольшой источник и решил угостить командира в первую очередь. Катон спрашивает: все ли уже напоены? Нет ещё, не все. Он возвращает флягу нетронутой.
Плутарх описывает эту сцену с явным восхищением. Солдаты видят: их командир получает ровно то же, что получают они, — не больше, а иногда и меньше. Это невозможно сыграть на публику достоверно — оно либо настоящее по природе, либо мгновенно разоблачается солдатами, которые видят такие вещи насквозь. Здесь оно настоящее, и солдаты это прекрасно чувствуют без объяснений.
Марк Аврелий много лет спустя напишет о том же принципе теоретически: требовать от других то, что сам не готов делать, — это не управление, а обман. Катон знает это на практике задолго до формулировки, в песке и жаре ливийской пустыни.
Армия доходит до Утики. Там Катон примет последнее решение своей жизни. Но сначала был переход, пройденный достойно, вместе со всеми, без единой личной привилегии.