1535 год. Тауэр. Томас Мор сидит в камере уже пятнадцать месяцев — с того самого момента, как отказался подписать Акт о супрематии. Это вовсе не акт упрямства ради упрямства: для него собственная подпись означала бы солгать о том, что он твёрдо считает истинным перед Богом.
Дочь Маргарет добивается официального права писать ему письма в камеру. Он отвечает регулярно, невзирая на условия содержания.
Ропер, его зять, читает эти письма позже и подробно описывает их содержание: ни единой жалобы на условия заключения, ни просьб о снисхождении, ни явного страха между строк. Разговор о вещах, которые интересовали Мора всю сознательную жизнь: о природе совести, о том, что означает подлинное согласие с чем-либо, о том, что происходит с душой после смерти тела.
Казнят его в июле того же года. На эшафоте он успевает пошутить с палачом — помогает подняться самостоятельно, предупреждает заранее, что спускаться после казни уже придётся без его помощи. Отодвигает собственную бороду от плахи в последний момент: она, по его словам, не совершила никакой государственной измены и не должна страдать вместе с головой.
Ропер записывает всё это через двадцать лет, уже глубоким стариком, по памяти. Мог что-то приукрасить со временем. Но сам характер человека, который шутит перед смертью — не потому что не боится вовсе, а потому что страх не командует его последними действиями, — это не выдумка задним числом, слишком точно совпадающая с остальной его жизнью.