Поппер, ещё совсем молодой человек в послевоенной Вене, увлекается сразу несколькими интеллектуальными течениями своей эпохи — марксизмом, психоанализом Фрейда и Адлера, теорией относительности Эйнштейна. Постепенно он замечает нечто, беспокоящее его всё сильнее.
Сторонники Фрейда и Адлера умеют объяснить буквально любой человеческий поступок собственной теорией — и мужество, и трусость одинаково легко укладываются в их схему, просто через разные механизмы. Каждое наблюдение будто бы подтверждает теорию заново, снова и снова, без единого исключения.
Эйнштейн ведёт себя иначе. Его теория делает конкретное, рискованное предсказание: свет должен отклоняться в гравитационном поле Солнца на строго определённый угол. Если наблюдение при затмении покажет иное отклонение — теория попросту неверна, и от неё придётся отказаться. Эйнштейн сам готов к такому исходу — теория ставит себя под удар, вместо того чтобы объяснять всё подряд без остатка.
Из этого сравнения Поппер выводит принцип, определивший впоследствии всю его философию науки: критерием научности теории служит не то, сколько явлений она способна объяснить, а то, можно ли её в принципе опровергнуть. Теория, которую невозможно опровергнуть никаким мыслимым наблюдением, — не наука, а нечто иное, возможно ценное по-своему, но не относящееся к области проверяемого знания.
Он формулирует главный вопрос, который отныне советует задавать любой теории, претендующей на научность: а что именно могло бы её опровергнуть? Если ответа на этот вопрос не находится — перед нами, вероятнее всего, не наука.
Простая венская наблюдательность за разговорами коллег из разных лагерей превращается со временем в один из фундаментальных критериев всей современной эпистемологии.