Критон приходит задолго до рассвета — чтобы никто посторонний не увидел его визита. У него уже готов подробный план: деньги собраны, стража подкуплена заранее. Корабль из Пирея вполне способен увезти Сократа в далёкую Фессалию, где найдутся верные друзья и вполне тихая, безопасная жизнь. Всё полностью готово. Осталось лишь согласиться и уйти.
Сократ внимательно выслушивает друга до конца. Потом спрашивает: можно ли отвечать несправедливостью на уже причинённую несправедливость? Критон соглашается — нет, разумеется, нельзя так поступать. Тогда, продолжает Сократ, если я сейчас сбегу, не причиню ли я тем самым несправедливость городу, который меня некогда вырастил и воспитал?
Он подробно проговаривает воображаемый разговор с самими Законами Афин, будто те стоят прямо перед ним и спрашивают напрямую: думаешь ли ты, что город вообще устоит, если приговоры судов перестанут иметь силу, стоит им не понравиться конкретному осуждённому? Он прожил здесь целых семьдесят лет, пользовался всем, что город когда-либо ему давал, — и ни разу добровольно не покидал его, хотя вполне мог это сделать раньше. Это и есть форма молчаливого согласия с законами города, говорит Сократ. Нарушить это согласие именно сейчас, когда оно вдруг стало неудобным лично для меня, значит признать, что правила действуют лишь тогда, когда они выгодны конкретному человеку.
Критон возражает: но сам приговор явно несправедлив по существу. Сократ соглашается — возможно, действительно несправедлив. Но одну несправедливость нельзя вылечить ещё одной, встречной несправедливостью.
Его осудили именно за то, что он слишком много спрашивал вслух. В последнюю ночь перед казнью он снова задаёт вопросы — и эти самые вопросы удерживают его в камере вернее любой настоящей цепи.
Критон уходит ни с чем, так и не переубедив друга. Сократ выпивает цикуту спустя всего несколько часов после этого разговора — приняв данное решение так же тщательно и последовательно, как рассуждал на протяжении всей своей предыдущей жизни.