«Никомахова этика» открывается положением, что всякое искусство и всякий выбор стремятся к некоторому благу.
Дальше Аристотель ищет благо, которое выбирают всегда ради него самого. Такое одно, и называется оно эвдаймония.
Слово это переводят «счастьем», хотя устроено оно иначе: буквально — то, что происходит с человеком, у которого хороший даймон, добрая доля.
Определение он выводит через дело.
У флейтиста, у сапожника, у глаза есть своё дело. Хорошими их называют по его исполнению. Значит, и у человека как такового должно быть дело. Питание и рост общи с растениями, ощущение — с животными; остаётся деятельность разумной части души.
Отсюда вывод. Благо человека есть деятельность души сообразно добродетели, а если добродетелей несколько — то сообразно наилучшей.
И оговорка, которую цитируют чаще всего: в полной жизни, потому что одна ласточка не делает весны, и один день тоже.
Из определения следует, что это не состояние. Спящий человек может обладать добродетелью и не быть счастливым. Бездействующий счастлив не бывает, а деятельность бездействующей быть не может.
Внешние блага при этом нужны. Аристотель прямо говорит, что счастье требует и их. Невозможно или нелегко совершать прекрасные поступки, не имея средств, друзей и власти. А человек безобразный, одинокий или потерявший детей вряд ли будет вполне счастлив.
В десятой книге он всё же ставит выше всего созерцательную жизнь, а не деятельную. Как это согласуется с определением из первой книги, разбирают до сих пор.