На столе Аристотеля — гора свитков: собранные записи о законах полутора сотен городов, от Спарты до далёкой Кирены. Работа скучная, признаёт он сам, и пахнет пылью старого папируса так, что чихает уже третий писец за день.
Помощник, разбирающий свитки, спрашивает: зачем вообще нужны законы, если люди и так знают, что хорошо, а что плохо?
Аристотель откладывает табличку с пометками по Криту.
Большинство людей, говорит он, подчиняются не разуму, а страху наказания — и это не оскорбление им, а просто наблюдение о том, как устроен человек в юности. Сказать мальчику «будь щедрым» бесполезно. Нужно поставить его в положение, где щедрость раз за разом практикуется — тогда, лет через десять, она станет его натурой, а не приказом со стороны.
Вот для чего закон, продолжает он: не запрещать зло, а строить среду, в которой добродетель случается сама, по привычке, прежде чем человек успеет о ней задуматься.
Помощник смотрит на кипу свитков с новым уважением — или, может, с новой тоской: скучные законы Крита вдруг оказываются инструментом, которым лепят характер целого поколения, а не просто перечнем штрафов.
Аристотель снова чихает. Даже великие идеи, признаёт он, рождаются в пыли.