Поздно ночью, при свете единственной масляной лампы, Аристотель гоняет по табличке один и тот же вопрос: что движет вот этим?
Рядом — бессонный ученик, который в шутку решил проверить учителя до конца: толкает по столу камешек и спрашивает, что заставило его сдвинуться.
Твоя рука, отвечает Аристотель, не отрываясь от таблички.
А руку — что?
Мышца.
А мышцу?
Импульс от разума, который решил толкнуть камешек забавы ради.
А разум?
Аристотель наконец поднимает взгляд от таблички. Именно так, говорит он. Вопрос можно тянуть вечно, но у цепочки причин не может не быть начала — иначе объяснение никогда не завершится, а бесконечная цепочка, если вдуматься, объясняет ровно столько же, сколько не объясняет вовсе.
Значит, где-то должно быть нечто, что движет всё остальное, само оставаясь неподвижным. Не бог со свитой и молниями — скорее логическая необходимость, к которой всё тянется, как к образцу совершенства, которому хочется подражать.
Ученик долго молчит, забыв про камешек.
Через полтора тысячелетия Фома Аквинский возьмёт этот довод и приделает к нему бороду и трон. Ещё позже Кант вежливо заметит, что причинность не обязана работать за пределами опыта.
Камешек так и лежит на столе — маленький, неподвижный и, кажется, совершенно равнодушный к тому, что из-за него сейчас спорят два философа с разницей в тысячу лет.