Довод о первом двигателе изложен в восьмой книге «Физики» и в двенадцатой книге «Метафизики».
Ход его такой. Всё движущееся движимо чем-то другим. Уходить в бесконечность нельзя, потому что тогда не будет первого, а без первого не будет и остальных. Значит, есть нечто, что движет, само не двигаясь.
Дальше начинается неожиданное.
Как именно неподвижное может двигать, Аристотель объясняет одним сравнением: оно движет как предмет любви и стремления. Предмет желания не толкает и не тянет. Он остаётся на месте, а движение возникает в том, кто желает.
Само это начало он определяет как деятельность мышления, направленную на самоё себя: мышление мышления. Ни о чём другом оно мыслить не может, потому что мыслить о низшем значило бы ухудшаться.
Из этого следует, что оно не знает о существовании мира и мира не создавало.
Мир у Аристотеля вечен и не имеет начала во времени, так что творения тут нет вовсе.
И ещё одна подробность, которую при позднейшем чтении обычно опускают. В восьмой главе двенадцатой книги Аристотель считает неподвижные двигатели по числу небесных сфер и получает то ли сорок семь, то ли пятьдесят пять.
Фома Аквинский поставил этот довод первым из пяти путей доказательства бытия Божия и приписал первому двигателю то, чего у Аристотеля не было: сотворение мира, ведение о нём и промысел.
Кант в «Критике чистого разума» возразил иначе: причинность есть форма нашего рассудка и приложима к опыту, а за его пределы её распространить нельзя.