323 год до н.э. Весть из Вавилона доходит до Афин быстро, как доходят только важные вести: Александр умер.
Афины вспоминают в тот же день, кто был его учителем.
Обвинение находят быстро — нечестие. Тот же самый заряд, которым семьдесят лет назад убили Сократа. Аристотель, читая донос, узнаёт формулировку почти дословно.
Он не спорит, не обжалует, не пишет защитную речь — как когда-то Сократ. Вместо этого он собирает свитки, инструменты для препарирования, записи по риторике и логике — и уезжает в Халкиду, на родину матери.
На вопрос, зачем бежать, если он прав, Аристотель отвечает — Диоген Лаэртский позже сохранит эту фразу дословно, — что не желает дать афинянам согрешить против философии дважды.
Это не выглядит трусостью, если присмотреться. Это точный расчёт: Сократ остался и умер, доказав принцип ценой жизни. Что докажет ещё одна такая смерть? Ничего, чего уже не знают. А «Метафизика» не дописана. «Политика» не дописана. «Этика» дописана едва-едва.
Незаконченная работа, решает он, весомее принципиальной казни.
Через год он умирает в Халкиде — от болезни, в своей постели, среди своих же книг. Афины к тому моменту находят другой повод для ненависти — у них это, кажется, никогда не переводится.