Кордова. Около полуночи. Ибн Рушд сидит над свитком — снова Аристотель, снова этика, снова вопрос о том, что делает человека хорошим человеком независимо от того, какому богу он молится.
Завтра его ждут во дворце. Альмохады не любят философов. Халиф Абу Юсуф Якуб хочет знать лично: не богохульствует ли этот человек в своих трактатах.
Ибн Рушд дописывает абзац. Убирает свечу подальше от края стола.
Он уже знает, что скажет завтра. Что философия и вера говорят об одном, только разными языками. Что Аристотель — не враг Корана, а его собеседник. Что разум — это дар, а не угроза.
Он не знает, поверят ли ему. Скорее всего — нет. Через несколько лет его книги сожгут, его самого отправят в ссылку в Лусену — город, где живут евреи, подальше от мусульманской интеллектуальной жизни. Ему будет больше семидесяти.
Но сейчас — свеча, свиток, Аристотель. Абзац дописан.
Его комментарии переведут на латынь. Фома Аквинский будет цитировать его просто как «Комментатора» — без имени, как будто это и есть голос самого Аристотеля. Европа получит античную мысль через арабский фильтр человека, которого она же сожгла в виде чучела на парижских улицах.