Ликей, вечер. Аристотель ходит по крытой галерее — он любит думать на ходу, отсюда и прозвище школы, которое приклеится позже: «перипатетики», «прогуливающиеся». Ученики поспевают следом, записывая.
Он говорит о счастье — но не о том, что обычно так называют: не богатство, не слава, не удовольствие. По-гречески — эвдемония, слово, которое переводят как «счастье», но которое ближе к «хорошо работающая душа». Не состояние — деятельность. Счастье как глагол, а не как существительное.
Один из учеников, посмелее, спрашивает: как назовут эти лекции, когда их соберут в книгу?
Аристотель на секунду сбивается с шага. «Никомахова этика», — говорит он наконец. И не уточняет, в честь кого — отца или сына, оба Никомахи.
Ученик ждёт продолжения. Его не будет: Аристотель уже вернулся к эвдемонии, будто вопрос об имени книги был не важнее пыли на сандалиях.
Много позже читатели потратят немало чернил, разбираясь, кому посвящён трактат — отцу философа или его собственному сыну. Аристотель, что характерно, ответа не оставил. Возможно, ему просто было не до того: человек, который в двух словах объясняет, что такое хорошая жизнь, редко считает нужным объяснять, откуда взялось название книги.