Гиппон, около 415 года. Августину приносят очередной трактат Пелагия, британского монаха, известного строгостью жизни и ясностью мысли.
Учение Пелагия звучит просто. Человек создан способным к добру. Грех есть выбор, а не наследственная порча. Значит, можно решить жить правильно и жить правильно.
Августин читает и качает головой. Не со злостью, а с усталостью человека, который так пробовал и не смог.
Отвечая, он вспоминает не богословие, а себя: юношу, годами хотевшего быть добродетельным и годами не бывшего им. Что-то тянуло назад, и тянуло изнутри.
Он называет это повреждением природы. Без благодати человек из этого состояния сам не выходит, сколько ни решай.
Мрачнее, чем у Пелагия, признаёт он. И честнее.
Возражение, которое ему предъявляли и тогда, очевидно: если человек не может выбрать добро сам, за что с него спрашивать?
Ответа, который снял бы вопрос, у Августина нет. Он с этим противоречием живёт.
Спор кончился не доводом, а решением. В 418 году карфагенский собор и римский папа осуждают пелагианство, и учение Августина становится церковным.
Через тысячу с лишним лет оно вернётся у Лютера и Кальвина, и вопрос откроется заново.