170 год нашей эры. Дунайский лагерь третью неделю горит не от войны с маркоманнами, а от чумы: она косит солдат быстрее любого сражения. За брезентом палаток слышен кашель. Снаружи жгут тела умерших — земли для могил на всех не хватает.
Марк встаёт в темноте. Не потому что выспался, а потому что лежать дальше нет сил. Берёт таблички и пишет короткое: сегодня я встану. Не молитва. Приказ себе, без права на отмену.
Слуга приносит воду. Умывшись, Марк выходит на утренний холод. Войска его видят, и в этом вся суть жеста. Не в речи и не в приказе, а в том, что он здесь, а не за стеной в безопасном отдалении. Страх есть у всех, и у него тоже, что бы ни думали солдаты о неуязвимости императора. Разница не в отсутствии страха, а в том, куда после него ставишь ногу.
Биографы пишут, что он обходил лазареты сам. Выздоровления он никому не обещал: обещать такое было бы нечестно.
Потом идёт деловое письмо в Рим о поставках зерна. Будничное, написанное так, будто никакой эпидемии нет. Она есть, и весьма ощутимая. Но в его власти сейчас забота о живых, что перед глазами. Остальное не его дело, и понимает он это твёрдо — настолько, чтобы не тратить сил на борьбу с неизбежным.