170 год нашей эры. Виндобона. Дунайский лагерь третью неделю горит — не от войны с маркоманами, а от чумы, косящей солдат быстрее любого сражения. За брезентом палаток слышен непрерывный кашель. Снаружи жгут тела умерших, потому что земли для могил на всех уже не хватает.
Марк Аврелий встаёт в темноте — не потому что успел выспаться, а потому что лежать дальше уже физически невозможно от тревожных мыслей. Берёт таблички. Пишет короткую фразу: сегодня я встану. Не молитву в религиозном смысле. Скорее прямой приказ самому себе, без права на отмену.
Слуга приносит воды для умывания. Умывшись, Марк выходит из палатки на утренний холод. Войска его видят — и в этом заключена вся суть жеста, а не в произнесённой речи. Не в громком приказе, не в торжественных словах, а именно в том факте, что он здесь, среди них, а не отсиживается за надёжной стеной в безопасном отдалении от заразы. Страх есть у всех вокруг без исключения — и у него самого тоже, что бы ни думали солдаты о неуязвимости императора. Разница не в полном отсутствии страха как такового, а в том, куда именно после этого страха ставишь собственную ногу дальше.
Он обходит госпитальные палатки одну за другой. У солдата по имени Тит жар такой силы, что рука обжигает при простом прикосновении к его лбу. Марк говорит ему просто: ты не один в этом. Не обещает выздоровления — обещать такое было бы нечестно при данных обстоятельствах. Просто говорит то, что действительно правда в эту минуту.
Потом — деловое письмо в Рим насчёт поставок зерна для войск. Будничное, самое обычное письмо, написанное так, будто никакой эпидемии вокруг не существует вовсе. Она существует, и весьма ощутимо. Но то, что действительно в его собственной власти прямо сейчас, — это забота о живых людях перед глазами. Всё остальное — не его дело в буквальном смысле слова, и он это понимает достаточно твёрдо, чтобы не растрачивать силы на бесплодную борьбу с неизбежным.