Джон Стюарт Милль получает, вероятно, самое интенсивное образование во всей истории философии: отец, философ и экономист Джеймс Милль, учит его греческому с трёх лет, латыни с восьми, логике и политической экономии — к двенадцати. К двадцати годам Милль знает больше, чем большинство профессоров его эпохи, — и совершенно не умеет чувствовать.
В двадцать лет с ним случается то, что он сам впоследствии назовёт умственным кризисом. Он задаёт себе прямой вопрос: если бы все цели, к которым он стремится всю сознательную жизнь, — реформа общества, торжество утилитаризма, всеобщее благо — вдруг осуществились прямо сейчас, испытал бы он от этого настоящую радость? Честный внутренний ответ звучит: нет. Он обнаруживает внутри полную пустоту там, где ожидал найти смысл собственного существования.
Несколько месяцев глубокой депрессии — и неожиданное облегчение приходит через чтение мемуаров Марментеля, а следом — через поэзию Уильяма Вордсворта, которую отец Милля презирал как сентиментальную бесполезность, недостойную внимания серьёзного, рационального человека.
В стихах о простой природе, о личном чувстве, о непосредственном переживании красоты Милль находит именно то измерение жизни, которое было полностью выключено из его строго логического воспитания. Он приходит к выводу, изменившему всю его последующую философию: анализ и расчёт пользы — необходимая, но недостаточная часть хорошей жизни; чувство, воображение, непосредственное переживание красоты составляют не менее важную часть, без которой самый строгий рационализм оказывается попросту неполным.
Позднейшие сочинения Милля — уже не сухая машина логического утилитаризма его отца, а куда более человечная, признающая ценность чувства философия. Спасён рационалист был не дополнительной логикой, а тем самым, что логика привыкла считать лишним.