Омар Хайям при жизни известен прежде всего как математик — решает кубические уравнения, работает над реформой персидского календаря при дворе Малик-шаха. Философские трактаты тоже пишет, хотя они менее известны сейчас, чем позднейшая поэтическая слава.
Рубаи, четверостишия, он сочиняет, по всей видимости, для узкого круга близких друзей, а не для широкой публики. Это вовсе не публичная поэзия для чтения на площадях. Их передают из уст в уста, приписывают Хайяму или, наоборот, отнимают у него авторство в зависимости от вкуса пересказчика.
В рубаи звучит открытый скептицизм насчёт загробной жизни, тонкая ирония по отношению к показному религиозному благочестию, похвала вину как способу временного забвения тревог, спокойное принятие неизбежной смерти без страха перед ней. Это было откровенно неортодоксально для своего времени и места. Отсюда и осторожность в широком авторстве, отсутствие желания подписываться под каждой строчкой публично.
После смерти Хайяма в XII веке количество приписываемых ему рубаи резко умножается: многие четверостишия получают его имя, хотя он физически не мог их написать при жизни. Сегодня из примерно тысячи приписываемых ему стихов с достаточной уверенностью принадлежат именно ему около ста двенадцати, не больше.
Эдвард Фицджеральд в 1859 году переводит рубаи на английский — вольно, почти как собственный парафраз чужих мыслей. Перевод становится настоящей сенсацией в Англии. Хайям на Западе — это во многом сам Фицджеральд, а не исходный персидский оригинал.
Горшечник у Хайяма лепит новые сосуды из праха давно умерших людей. И эти новые сосуды тоже в своё время станут прахом для следующего горшечника. Эта мысль вовсе не мрачная при ближайшем чтении. Она скорее освобождающая от лишнего страха.