В «Философских исследованиях», параграфы 243–315, Витгенштейн подробно разбирает саму идею «личного языка».
Может ли у меня быть собственный язык, слова которого обозначают исключительно мои личные ощущения — и который принципиально не способен понять никто другой?
Интуитивно кажется, что да. Я называю собственное ощущение «S». Только я один точно знаю, что это такое. Это мой личный, приватный язык.
Витгенштейн отвечает: нет, это невозможно в принципе. Потому что любой язык требует чёткого правила. Правило же требует самой возможности следовать ему верно или, напротив, нарушить его неправильно. Если проверить это способен только я сам, реального различия между «правильно» и «мне только кажется, что правильно» попросту не существует.
Иными словами: я вполне могу назвать собственное ощущение «S» сегодня. Но буду ли я завтра точно знать, что это то же самое «S», что и вчера? Без надёжного внешнего критерия — нет, не буду знать наверняка. Значит, самого правила по существу нет. Значит, и настоящего языка тоже нет.
Это серьёзно подрывает всю картезианскую философию, традиционно начинающую построение знания именно с «я». Я не могу выстроить достоверное знание о мире исключительно из собственных ощущений — потому что сами эти ощущения нуждаются во внешних, публичных критериях для своего точного описания.
Язык публичен по самой своей природе. «Говорить» означает участвовать в некоей общей практике вместе с другими людьми.
Это вовсе не очевидно с первого взгляда. Но, судя по всему, оказывается по существу верным.