Петрарка обожает Цицерона всю жизнь. Знает его речи почти наизусть, считает образцом безупречного латинского стиля, помещает на собственный внутренний пьедестал без единой оговорки.
В 1345 году в Верчелли он находит письма Цицерона к Аттику — личную переписку, которую сам Цицерон никогда не публиковал при жизни, не рассчитывая на чужие глаза. Там открывается совсем другой человек: мятущийся, местами мстительный, непоследовательный в собственных решениях. Тот, кто писал возвышенно о невозмутимости духа — и сам был невозмутим меньше кого бы то ни было в реальной жизни. Тот, кто вернулся в политику после собственного же решения удалиться от неё навсегда, — и погиб именно из-за этого возвращения.
Петрарка пишет Цицерону письмо. Буквально — как пишут живому другу, а не давно умершему классику. Упрекает его напрямую: почему ты не жил так, как сам учил других жить? Что тянуло тебя обратно в эту политическую грязь, когда ты вполне мог остаться в тихом уединении и просто писать дальше?
Это один из первых по-настоящему ренессансных текстов: диалог с античным автором как с живым, несовершенным человеком, а не как с непогрешимым авторитетом для цитирования. Петрарка позволяет себе спорить с самим Цицероном — именно из любви к нему, а не из дерзкого желания унизить классика.
И в этом самом упрёке, конечно, скрывается автопортрет самого Петрарки: он всю собственную жизнь разрывается между уединением и придворной службой, между Лаурой и политическими обязанностями, между высоким идеалом и повседневной реальностью.
Цицерон, разумеется, не отвечает. Но сам вопрос остаётся висеть в воздухе, адресованный уже не столько умершему классику, сколько самому автору письма.