Луцилий спрашивает о смерти не в первый раз за годы переписки. Это главная тема всего диалога, регулярно возвращающаяся под разными углами рассмотрения.
Сенека не даёт готового, заранее упакованного ответа. Он разбирает собственный страх по частям, прямо перед адресатом. Пишет: я не говорю тебе просто «не бойся», потому что такой совет сам по себе бессмыслен без разбора. Я говорю тебе иначе: посмотри внимательно, чего именно ты боишься в действительности.
Боишься боли при самом процессе умирания? Но боль — это чисто телесное явление, а не сама смерть как таковая. Боишься полного небытия после смерти? Но небытие — это вовсе не ужас в собственном смысле, это отсутствие вообще всего, включая сам этот ужас как ощущение. Боишься потерять то, что искренне любишь? Но ты уже теряешь это постепенно каждый божий день — само время неумолимо идёт вперёд независимо от смерти.
Разбирая собственный страх на составные части, Сенека не уничтожает его полностью — он делает этот страх управляемым для дальнейшей жизни. Это вовсе не стоическая анестезия чувств. Это нечто иное: внимательный, честный взгляд на то, что именно пугает без прикрас.
Луцилий отвечает на эти письма своими собственными. Его ответы физически не сохранились до наших дней. Но по тому, как Сенека продолжает разговор в следующих письмах, заметно: Луцилий возражает по существу, уточняет детали, не принимает чужие слова на веру без проверки. Именно это и делает всю переписку по-настоящему живой, а не монологом одного человека.
Два уже немолодых человека подробно обсуждают смерть в письмах друг другу. Это одновременно немного грустно и вполне нормально для двух живых людей.