Сенека болел с юности. Болезнь лёгких, которую в Риме звали suspirium, — тяжёлое, прерывистое дыхание, похожее на нынешнюю астму. Приступы он описывал Луцилию подробно: удушение, невозможность вдохнуть полной грудью, страх, приходящий следом.
В молодости болезнь доводила его до мысли о том, чтобы уйти из жизни самому. Удержало, по его собственному признанию, одно: старик отец не пережил бы такой смерти сына. Ради него, пишет Сенека, я приказал себе жить, потому что иногда и жить — дело мужества.
Врачи советовали покой. Беречь себя. Меньше работать, больше отдыхать. Сенека слушал и делал своё.
Об одном таком разговоре он написал Луцилию. Врач говорит: береги себя. Сенека думает: каким же образом? Оставить письма, перестать думать, отложить то, из чего состоят его дни? Жизнь этим не сохраняют, её этим опустошают.
Болезнь, писал он, хороший учитель. Она возвращает к вопросу, на который здоровый отвечать не спешит: что ты делаешь с тем временем, которое есть? Здоровый откладывает, больной откладывать не может.
Каждый приступ напоминал: brevis vita, жизнь коротка. Не мрачное наставление, а уточнение порядка дел.
Сенека продолжал писать, думать, принимать Луцилия и других. Болезнь была условием, в котором он жил, а не причиной остановиться.