Письмо семьдесят седьмое. Луцилий пишет о знакомом, который всерьёз собирается покончить с собой.
Сенека отвечает разговором о смерти. Позиция у него живая, а не отвлечённая аскеза ради аскезы.
Нигде тот, кто везде, пишет он сначала — о рассеянном внимании. Потом переходит к смерти напрямую.
Выход всегда открыт, говорит он. Смерть — не камера, а дверь из неё. Знание об этом делает жизнь свободной: я живу, потому что выбираю жить, а не потому что обязан.
К самоубийству он не призывает. Он меняет рамку восприятия: человек, знающий, что может уйти, проживает остаток иначе, чем пленник обстоятельств.
Живи, пока есть тот, кому нужна твоя жизнь, добавляет он в другом месте. Удерживает в жизни смысл, а не страх смерти.
Это близко к позднейшей логотерапии Виктора Франкла: смысл оказывается сильнее страха смерти как мотив продолжать.
Сенека пишет это незадолго до собственной кончины. Через год он вскроет вены по приказу Нерона и сделает то, о чём писал Луцилию.