В «Пире» сам Алкивиад рассказывает эту историю — с явной болью и одновременно нескрываемым восхищением.
Он хочет настоящей близости с Сократом. Полагает, что красота собственного тела — вполне достаточная валюта для этого. Ложится рядом с ним, прижимается ближе. В ответ — совсем ничего.
Сократ лежит рядом спокойно, будто Алкивиада вовсе нет поблизости. Встаёт наутро как обычно, ничем не выделяя произошедшую ночь.
Это по-настоящему разрушает Алкивиада — не потому что его желание было отвергнуто как таковое, а потому что открывает нечто иное: Сократ, судя по всему, видит нечто такое, чего сам Алкивиад в себе не замечает. Или, напротив, не видит в нём того, что тот привык видеть каждый день в собственном отражении.
Сократ позже объясняет через собственный любимый образ: ты предлагаешь мне медь в обмен на настоящее золото. Ты полагаешь, что твоя красота — большая ценность сама по себе. Но она остаётся лишь внешней. Ты хочешь обрести подлинную мудрость — это само по себе хорошее стремление. Но путь к ней лежит вовсе не через тело.
Алкивиад формально не понимает сказанного. Точнее — понимает умом, но по-настоящему не принимает сердцем.
Он впоследствии предаст Афины трижды подряд. Сократ этого уже не увидит — будет казнён гораздо раньше.
Зеркало, показывающее не внешность, а нечто совсем иное, — крайне неудобный предмет для того, кто в него смотрится.