Алкивиад был красив так, что люди останавливались на улице. Умён так, что переспорить его не мог почти никто. Богат. Знатен. Будущее казалось ему открытым — как Афинское море после победы при Саламине.
Сократ встретил его у гимнасия — в том возрасте, когда юноши ещё не превратились в мужчин, но уже думают о власти. Алкивиад позволял ему разговаривать с собой — как позволяют позабавить себя умному рабу. Сократ это знал. Ему было неважно.
Он задал один вопрос: чего ты хочешь? Алкивиад объяснил: власти над афинянами. А потом над всей Элладой. А потом — над персами тоже. Почему нет? Сократ кивнул: понятно. А чем ты собираешься убедить афинян, что должен ими управлять? Знанием? Каким? Добродетелью? Какой?
Разговор длился долго. К концу Алкивиад понял, что не знает ни одного из тех дел, которые намерен делать. Он не умеет управлять ни городом, ни собой. У него есть красота, деньги, имя — но не то, что действительно нужно для того, к чему он стремится.
«Ты видишь моё положение?» — спросил он наконец. Сократ ответил: «Вижу. И я единственный, кто думает о тебе». Не как об украшении Афин. А как о человеке, которому грозит погибнуть — не от внешней опасности, а от собственной неподготовленности к тому, что он притягивает.
Алкивиад выслушал. И не изменился — слишком велико было тщеславие, слишком блестяще будущее, слишком легко всё давалось. Сократ это предвидел. Он продолжал с ним разговаривать — не потому что верил в успех, а потому что это было правильно.
Дар без добродетели — это острый нож без рукояти. Алкивиад порезался о него через несколько лет. Сократ не мог его остановить — только показать, что происходит.