Ксантиппа пришла рано. Друзья Сократа, собравшиеся в тюрьме, увидели её с маленьким сыном на руках — она плакала и говорила то, что говорят люди, которым не хватает слов: «Сократ, это последний раз, когда ты будешь говорить с друзьями».
Сократ посмотрел на Критона и сказал: «Критон, пусть кто-нибудь отведёт её домой».
Это звучит жестоко. Несправедливо по отношению к женщине, прожившей с ним жизнь, родившей детей, терпевшей его бедность и его постоянное отсутствие — физическое и духовное. Но Сократ не был жестоким. Он был последователен.
Он знал, что делает. Ксантиппа плачет — это правильно, это честная реакция на смерть мужа. Его друзья плачут или скоро заплачут — это тоже правильно. Но если он будет утешать жену и осушать слёзы учеников, то последние часы уйдут на борьбу с горем — вместо разговора о том, что важно.
Это не бесчувственность. Это расстановка приоритетов в условиях ограниченного времени. Сократ выбрал: то время, что осталось, принадлежит философии. Не потому что Ксантиппа менее важна — а потому что с ней он провёл сорок лет, а с этим разговором у него есть только сегодня.
Ксантипп ушла, крича и рыдая. Друзья остались. Разговор продолжился — о душе, о смерти, о том, есть ли что-то после. Сократ был спокоен. Не потому что не любил жену. А потому что принял то, что было неизбежным — и использовал оставшееся время на то, что мог выбрать сам.