Весна 399 года до н.э. Афинский суд. Пятьсот один судья. Сократу семьдесят лет, и он стоит перед ними не как обвиняемый, а как человек, которому предложили выбор — и который уже сделал его задолго до этого утра.
Обвинение: нечестие и развращение молодёжи. Наказание, которого добиваются Мелет, Анит и Ликон: смерть. Сократ слушает их речи спокойно. Когда приходит его очередь, он не начинает с оправданий. Он начинает с того, что просит судей об одном: слушать не то, как он говорит, а то, что он говорит. Он не оратор — он человек, привыкший говорить правду прямо.
Он мог бы предложить изгнание — и они бы, вероятно, согласились. Он мог бы замолчать об этом навсегда, согласившись прекратить свои философские разговоры. Вместо этого он говорит: «Если вы отпустите меня с условием, что я больше не буду заниматься этим делом, я отвечу вам, что не сделаю этого — даже если бы мне предстояло умирать много раз».
Пятьсот один судья голосуют. Двести восемьдесят — за виновность. Двести двадцать один — против.
Когда Сократу предлагают самому назначить себе наказание, он произносит то, что разъяряет судей окончательно: «Каково же справедливое воздаяние человеку, который никогда не знал покоя, занимаясь только вашим благом? Думаю, питание в пританее» — привилегия, которую давали олимпийским чемпионам. Смех. Ярость. Смерть.
Сократ принял её так, как принял бы любое другое решение судьбы: не как несправедливость, а как условие игры, в которую он вступил задолго до этого дня.
Его последнее слово в суде — не апелляция и не примирение. Это описание того, кем он был: «Я знаю только то, что ничего не знаю. Но я знал это — и не молчал». В этом разграничении — весь Сократ. Незнание как честность. Молчание как предательство себя.