Весна 399 года до нашей эры. Афинский суд, пятьсот один судья. Сократу семьдесят. Стоит он перед ними не как обыкновенный обвиняемый, а как человек, сделавший свой выбор задолго до этого утра.
Обвинение: нечестие и развращение молодёжи. Мелет, Анит и Ликон требуют смерти. Сократ выслушивает их спокойно.
Свою очередь он начинает не с оправданий, а с просьбы: слушайте не то, как я говорю, а то, что я говорю. Оратор я никакой, я просто привык говорить прямо.
Он мог бы предложить себе изгнание, и судьи, вероятно, согласились бы. Мог бы замолчать, пообещав оставить свои беседы. Вместо этого он произносит: если отпустите меня с условием больше этим не заниматься, я отвечу — не соглашусь, даже если умирать придётся много раз подряд.
Голосуют. Двести восемьдесят за виновность, двести двадцать один против.
Когда ему предлагают самому назначить наказание, он окончательно разъяряет зал. Чего заслуживает человек, не знавший покоя ради вашего блага? Полагаю, обеда за государственный счёт в притании — того, что дают победителям Олимпийских игр.
В зале смех пополам с яростью. Дальше — смертный приговор.
Сократ принимает его как принял бы любое решение судьбы. Не как несправедливость лично к себе, а как условие игры, в которую он вступил давно.
Последнее его слово — не апелляция и не примирение. Это описание того, кем он был: я знаю лишь, что ничего не знаю, но знал это заранее и молчать об этом не стал. В этом разграничении весь Сократ. Незнание как честность, молчание как предательство себя.