Весна 399 года до нашей эры. Афинский суд. Пятьсот один судья в зале. Сократу семьдесят лет, и он стоит перед ними вовсе не как обычный обвиняемый, а как человек, которому давно предложен выбор — и который сделал его задолго до этого конкретного утра.
Обвинение звучит так: нечестие и развращение афинской молодёжи. Наказания, которого добиваются обвинители Мелет, Анит и Ликон, — смертная казнь. Сократ спокойно выслушивает их обвинительные речи. Когда наступает его собственная очередь говорить, он вовсе не начинает с привычных оправданий. Начинает с простой просьбы к судьям: слушайте не то, как именно я говорю, а то, что я говорю по существу. Я вовсе не профессиональный оратор — я просто человек, привыкший говорить правду прямо, без прикрас.
Он вполне мог бы предложить собственное изгнание в качестве альтернативного наказания — и судьи, вероятно, с этим бы согласились. Мог бы навсегда замолчать, формально согласившись прекратить свои философские беседы. Вместо этого он произносит: если вы отпустите меня с условием больше никогда этим не заниматься, я отвечу вам прямо: не соглашусь на это условие — даже если бы мне предстояло умирать множество раз подряд.
Пятьсот один судья голосует. Двести восемьдесят голосов — за признание виновным. Двести двадцать один — против.
Когда Сократу предлагают самому назначить себе наказание, он произносит слова, которые окончательно разъяряют судей: какое справедливое воздаяние заслуживает человек, никогда не знавший покоя, заботясь исключительно о вашем общем благе? Полагаю, обед за государственный счёт в притании — привилегия, которую обычно дают победителям Олимпийских игр. В зале раздаётся смех вперемешку с яростью. Дальше следует смертный приговор.
Сократ принимает его так же, как принял бы любое другое решение судьбы: не как вопиющую несправедливость лично к себе, а просто как условие той игры, в которую он вступил задолго до этого утра.
Его последнее слово в суде — вовсе не апелляция и не попытка примирения со всеми. Это точное описание того, кем он был всю жизнь: я знаю только то, что ничего не знаю по-настоящему. Но я это знал заранее — и не молчал об этом ни разу. В этом простом разграничении заключён весь Сократ целиком. Незнание как честность перед собой. Молчание как прямое предательство самого себя.