Он идёт с игр домой — и на нём лица нет. Не гладиаторский поединок утомил его, а полуденное «развлечение» между боями: голых людей без брони и без искусства просто выпускают убивать друг друга на потеху скучающей толпе. Ни защиты, ни смысла — чистое зрелище смерти.
Утром, говорят зрители, было забавно. Один зарубил другого, того — третий; кричат «жги!», «бей!», «что он так робко подставляет грудь под меч?».
Сенека возвращается в дом, где пахнет чернилами из сажи и камеди, и берёт табличку. Он пишет Луцилию: я вернулся с игр более жадным, более тщеславным, более жестоким — оттого что побыл среди людей.
Толпа заражает. Постоять час в этом рёве — и уже слышишь в себе её голос.
Он выводит стилусом простое правило: держись подальше от многих; выбирай, с кем быть, потому что становишься похож на тех, среди кого стоишь.
Мы теперь носим эту толпу в кармане и подставляем ей глаза каждый час. Сенеке хватило одного дневного сеанса, чтобы испугаться того, как быстро она въедается.