Вечер, дом затих, Сенека отходит ко сну. Но прежде — привычка, перенятая у Секстиевой школы: он устраивает себе допрос за прошедший день.
Он лежит в темноте и перебирает день, как судья перебирает дело.
Что дурного ты сегодня исцелил в себе? С каким пороком сладил? В чём стал лучше? Он вспоминает, где вспылил зря, где сказал резче нужного, где слукавил, где поддался тщеславию. Не бичует себя — разбирает спокойно, как чужой поступок: тут был неправ, впредь так не делай; тут вышло верно.
Совесть, поставленная им самим над собой, спрашивает строго, но без злобы. Разобрал — и спит спокойно: что за сон крепче того, за которым день пересмотрен и подшит.
Тьма спальни, тишина, ровный внутренний голос, перебирающий часы.
Он не ждал чужого суда — судил себя сам, каждый вечер, пока другие спали, ни разу не заглянув в себя.
Мы прокручиваем перед сном чужие обиды и завтрашние тревоги. Он прокручивал собственные промахи — и оттого наутро был чуть лучше вчерашнего.