Пятьдесят шестое письмо к Луцилию Сенека написал, живя над общественными банями, и начал его с перечня того, что слышит.
Силачи упражняются со свинцовыми гирями. Когда они напрягаются или притворяются, что напрягаются, слышно кряхтение и свист выпускаемого воздуха. Кто-то ленивый принимает растирание, и слышны удары ладонью по плечам — плоской или сложенной горстью, звук разный. Игрок в мяч начинает считать броски вслух, и тут уж всё пропало.
Дальше идут крикун, вор, пойманный в бане, и любитель петь в купальне, где голос звучит гуще.
Дальше — продавцы. Пирожник, колбасник, торговец сластями, и у каждого свой напев.
Вывод, ради которого письмо и написано, стоит в середине. Всё это, пишет Сенека, мне не мешает больше, чем плеск волны. Я заставил себя не обращать внимания.
И тут же берёт сказанное под сомнение. Внутренний покой, замечает он, важнее внешней тишины, но нельзя и хвалиться тем, что тебе не мешает шум: не всякое спокойствие есть покой, иногда это просто привычка.
Заканчивается письмо честно.
Зачем, спрашивает он, мне мучить себя дольше необходимого, если Улисс нашёл для спутников такое простое средство. И сообщает, что переезжает.