Он снял комнаты прямо над банями. Не по бедности — нарочно.
Внизу — ад звуков. Кряхтят силачи, роняя свинцовые гири; шлёпают массажисты по чужим спинам, будто бьют плашмя ладонью; вскрикивает тот, кому выщипывают волосы; орёт торговец колбасой, орёт продавец сластей, каждый на свой лад. Плюс плеск воды, плюс любитель петь в купальне, полагающий, что голос его хорош.
Сенека сидит наверху и работает. Пишет Луцилию письмо как раз о том, можно ли думать в таком грохоте.
Можно, отвечает он себе. Я заставляю ум не обращать внимания на то, что снаружи, и весь этот рёв делается для меня как шум волны или водопада — есть он или нет, мне всё равно.
Он проверяет старую мысль на живом опыте: покой не в тишине вокруг, а в устройстве внутри. Тихое место найти легко и бесполезно, если внутри буря.
Потом, правда, честно добавит: и всё-таки однажды съеду — надоело испытывать себя, проще уехать.
Мы ищем тишины в наушниках и загородных домах. Он искал её в комнате над самым шумным местом Рима — и почти нашёл.