Серен приходит к Сенеке за помощью, но затрудняется назвать болезнь. Он не в отчаянии и не в радости, не болен и не здоров — застрял в чём-то среднем, и это среднее мучает хуже прямой беды.
Он описывает своё состояние как мог бы описать врач, разглядывающий сам себя.
Я будто корабль, говорит он, который не тонет, но и не идёт вперёд: качаюсь на месте в гавани. То тянусь к простой жизни, то опять к почестям и блеску; то доволен малым, то стыжусь его. Начинаю дело с жаром — и остываю; хочу удалиться от суеты — и скучаю без неё. Ни туда, ни сюда; и эта качка изматывает.
Он просит Сенеку не утешать, а поставить точный диагноз и назначить лечение — как просят у знающего врача.
Кабинет, двое, один честно раскладывает перед другим собственную маету.
Он не выдумал беды и не преувеличил её — он сумел редкое: ясно назвать смутное недомогание души, ту качку на месте, которую многие носят в себе, не умея даже поименовать.
Мы годами носим неясное томление, не находя ему имени, и оттого не знаем, что с ним делать. Он сумел описать свою застрявшую душу так точно, что с ней стало можно работать, — а верно названная хворь уже наполовину поддаётся лечению.