Optimus mundus — «наилучший из миров». Лейбниц в «Теодицее» доказывает: Бог, будучи всеблагим и всемогущим, мог выбрать любой из бесконечного числа возможных миров — и выбрал этот. Значит, этот — наилучший. Не без зла: зло входит в него как тень в картину, без которой не было бы света. Но в сумме — лучший из возможных.
Вольтер в «Кандиде» вложил формулу в уста Панглосса и провёл его через землетрясение в Лиссабоне, инквизицию и рабство. Сатира удалась настолько, что Лейбница до сих пор читают через неё. Лейбниц, впрочем, не говорил, что всё хорошо. Он говорил, что могло быть хуже — во всех остальных вариантах.
Стоики написали тот же аргумент за семнадцать веков до Лейбница и без сатирика. Сенека в «О провидении»: мир управляется разумом, значит, всё в нём на месте, включая беды хороших людей, — они экзамен, а не ошибка. Регул в Карфагене, Катон в Утике — не сбой лучшего мира, а его лучшая часть. Боэций в тюрьме услышал то же от Философии: сверху — узор, снизу — хаос.
Психология не решает, лучший ли мир. Но Мелвин Лернер в 1980 году описал «веру в справедливый мир» и её цену: обвинение жертв. Панглосс, кажется, из той же породы. Стоики — нет: они не говорили, что жертва заслужила. Они говорили, что она может выстоять.