Pro domo sua — «в защиту своего дома». Цицерон произнёс речь с этим названием в 57 году до н. э., вернувшись из изгнания. Клодий добился сноса его дома на Палатинском холме и посвящения земли богине Свободе. Цицерон требовал возврата имущества — и получил его. Но речь была не только о доме.
Выражение стало идиоматическим: говорить pro domo sua — значит защищать собственные интересы, часто с оттенком пристрастности. Юрист, судящийся за себя, говорит pro domo sua — и это слабость его позиции, потому что он не может быть беспристрастен.
Стоики задали другой вопрос: что именно мой дом? Эпиктет, человек, у которого дом буквально принадлежал другому, отвечал радикально: мой дом — мой гегемоникон, мой ведущий разум. Это единственное, что нельзя снести, продать, забрать в изгнание. Всё остальное — adiaphora, безразличное.
Марк Аврелий развивал это мягче: дом, семья, положение — всё это levia bona, лёгкие блага. Защищать их разумно. Но pro domo sua как единственный принцип жизни — узко. Человек, который сражается только за своё, упускает более широкое определение «своего»: всё разумное сообщество — тоже в каком-то смысле его дом.
Pro domo sua становится добродетелью, когда «мой дом» достаточно большой, чтобы вмещать других.