Восьмая книга «Политики» посвящена воспитанию, и большая её часть — музыке.
Аристотель начинает с вопроса, зачем ей вообще учить. Ответов он перебирает три: ради развлечения, ради очищения и ради досуга. И останавливается на том, что дело не в развлечении.
Довод у него такой. В мелодиях есть подобия нравственных состояний, и это не переносное выражение: слушая их, человек приходит в соответствующее состояние, а привычка приходить в состояние делает его склад.
Дальше он разбирает лады по отдельности.
Дорийский он называет самым устойчивым и мужественным и считает пригодным для воспитания. Фригийский — возбуждающим и исступлённым. Смешанно-лидийский делает людей плаксивыми и расслабленными.
Отсюда его вывод об авлосе, духовом инструменте вроде гобоя. Учить на нём детей не следует. Он возбуждает, а не воспитывает, и вдобавок мешает пользоваться речью. Аристотель припоминает при этом миф: Афина изобрела авлос и выбросила его — по обычному объяснению, потому что игра искажала лицо, но, замечает он, вернее потому, что от него нет пользы для ума.
Есть у него и оговорка о мере. Учить детей играть надо, потому что судить о музыке может лишь тот, кто пробовал сам. Но доводить до состязательного мастерства нельзя: это дело ремесленников, а свободному человеку не подобает.
Оттуда же его признание, что среди самих греков согласия по этому вопросу нет и что каждая школа хвалит свой лад.