Поздний вечер. Никополь или Рим — точно неизвестно. Арриан сидит с восковой табличкой, только что вернувшись с занятий у Эпиктета, и пытается по памяти восстановить услышанное.
Беседы Эпиктета — не лекции в привычном смысле. Он говорит — то отвечая на вопросы учеников, то сам разворачивая тему, слова приходят быстро, иногда резко, иногда с внезапной иронией. Арриан пробует записывать прямо во время занятия, но за живой речью угнаться трудно — перо не поспевает за человеком, который явно не заботится о том, удобно ли его цитировать.
Теперь он восстанавливает по памяти, пока свежо.
В предисловии к будущим «Беседам» он потом объяснит: он пытался записывать собственными словами учителя, насколько мог, чтобы сохранить для себя — не для славы, для себя — память о его мышлении и прямоте.
Есть вещи, которые память не передаёт точно: интонацию, паузу, взгляд, которым Эпиктет умеет остановить зазнавшегося ученика на середине фразы. Арриан это понимает. Но верит, что главное — сам довод, сам метод — можно удержать. И оказывается прав.
Восемь книг «Бесед», из которых до нас дойдут только четыре, и короткий «Энхиридион», который Арриан сам же составит из самого важного, — вот как мир будет знать Эпиктета. Без этого позднего вечера с восковой табличкой философии Эпиктета в привычном нам виде просто не существовало бы.
Записывать чужую мудрость — тоже форма служения, даже если твоё собственное имя остаётся на полях.