Боэций ждёт казни. Ещё вчера — первый сановник при короле остготов Теодорихе, консул, учёный, переводивший грекам латинян; сегодня — узник, оклеветанный, приговорённый, в темнице, и впереди только плаха.
В камере, в отчаянии, он берётся за перо.
И к нему, по его книге, входит Философия — величавая женщина, чей рост то с человека, то до неба. Она застаёт его плачущим над своей участью, гонит прочь муз печали, нашёптывающих жалость к себе, и заводит долгий разговор.
Отчего ты зовёшь себя обездоленным, спрашивает она. Фортуна дала тебе почести и отняла — но это её обычай, колесо на то и колесо; ты плачешь, что переменчивое переменилось. Отняли богатство, свободу, скоро отнимут жизнь — но высшее благо, разум и добродетель, не в её власти; его не отнять ни королю, ни палачу.
Холодная камера, свеча, разговор с Философией, которая утешает приговорённого доводом, а не жалостью.
Он не написал жалобы на палачей. Он написал утешение — себе и всякому, кто после него окажется в такой же камере: пока цел разум, ты не всё потерял.
Его казнят. Но книга, написанная в ожидании казни, будет утешать людей ещё тысячу лет.
Мы в беде тонем в жалости к себе и счёте обид. Он в камере смертника прогнал эту жалость — и вывел из-под топора слова, что пережили и его, и его палачей.