Галилея, старика семидесяти лет, ведут перед судом инквизиции. От него требуют отречься: признать, что Земля неподвижна, а он лгал, будто она вертится вокруг Солнца. За упорство — костёр, как у Бруно; он это знает.
Галилей отрекается.
Стоя на коленях, он вслух отрекается от учения о движении Земли, клянётся впредь не держаться его. Дух его не выдерживает того, что выдержал Бруно; он покупает жизнь ценой отречения — и остаётся под домашним арестом до самой смерти.
И тут предание вкладывает ему в уста фразу, которой, скорее всего, не было, но которая слишком верна, чтобы её забыть: поднимаясь с колен, он будто бы бормочет себе под нос — а всё-таки она вертится.
Отрёкся человек — не истина. Земля от его слов не остановилась; она шла своим ходом и до него, и после, и вопреки любому приговору суда.
Судебный зал, коленопреклонённый старик, шёпот, который, может, и не прозвучал, но выразил суть.
Он был слабее Бруно и не пошёл на костёр — и всё же не сдал главного: понимал, что вынужденное отречение не меняет устройства неба. Иногда мужество не в том, чтобы умереть, а в том, чтобы, уступив силе, не спутать её со своей правотой.
Мы под нажимом порой отрекаемся вслух — и это по-человечески. Он напоминает: даже вынужденная ложь не двигает звёзд; Земля вертится, что бы ни велели подписать.