Хрисипп разбирает старую ловушку рассудка. Одно зерно — не куча. Прибавь ещё — тоже не куча. И так, по зёрнышку: где именно горстка становится кучей? Границы нет, а куча есть; на этом ум спотыкается.
Хрисипп предлагает неожиданное. В том месте, где ясность кончается, надо замолчать.
Спрашивают его: три зерна — куча? — Нет. — Четыре? — Нет. И так вверх, пока вопрос не подходит к смутной середине. Тут Хрисипп нарочно умолкает и перестаёт отвечать — «затихает», как он это зовёт. Не потому, что не знает счёта, а потому, что дальше отвечать «да» или «нет» — значит соврать ясности, которой нет.
Лучше, учит он, придержать согласие у самого тёмного места, чем гнать рассудок к ответу, которого не существует.
Горстка зерна на столе, замерший на полуслове философ, озадаченный собеседник.
Он показал редкое умение — вовремя остановиться и сказать «здесь я согласия не даю». Не всякий вопрос требует ответа; иные требуют честного молчания.
Мы стыдимся не иметь мнения и лепим ответ там, где честнее промолчать. Он две тысячи лет назад сделал умолчание в неясном месте признаком ума, а не слабости.