Кант написал об этом сам, в «Пролегоменах» 1783 года: признаюсь, именно указание Давида Юма много лет назад впервые пробудило меня от догматического сна.
До того он держался рационализма Лейбница и Вольфа. Разум познаёт вещи непосредственно, метафизика возможна как наука не хуже математики.
Юм показывает другое. Причинная связь не вычитывается из вещей. Мы видим, что за одним следует другое, и после многих повторений начинаем ожидать; ожидание это — привычка, а не усмотрение необходимости. Необходимость мы вносим в природу сами.
Что именно Кант читал, установлено не полностью. «Трактат о человеческой природе» на немецкий тогда переведён не был, и главную формулировку Кант, по-видимому, знал по немецкому переводу «Исследования о человеческом познании» и по обширным цитатам у шотландца Битти.
Скептический вывод Юма он не принял, но и назад не вернулся. Вопрос он поставил иначе: как вообще возможно достоверное знание, и что в нём вносит сам рассудок.
Дальше идут одиннадцать лет почти без публикаций. «Критика чистого разума» вышла в 1781 году. Первые рецензенты прочли её как берклианство, и во втором издании 1787 года Канту пришлось дописать отдельный раздел, опровергающий идеализм.
Юм до этого не дожил: он умер в 1776 году. Собственную самую радикальную книгу, «Диалоги о естественной религии», он тоже не увидел напечатанной — она вышла через три года после его смерти, по его же завещательному распоряжению.