In omni adversitate fortunae infelicissimum est genus infortunii fuisse felicem — «во всякой превратности судьбы несчастнейший род несчастья — быть счастливым прежде».
Боэций приписывает мысль некоему Фортунату и вкладывает её в разговор с Философией, которая тут же начинает возражать: если бы это было верно, счастье само по себе стало бы вредным приобретением.
Данте подхватил строку в пятой песни «Ада»: нет большей скорби, чем вспоминать о счастливом времени в несчастье. Он оставил Боэциеву мысль без возражения — и потому она известна в мире по дантовской версии, а не по авторской.
Разница между двумя изложениями существенна. У Данте это финальная истина, у Боэция — реплика, которую опровергают следующие двадцать страниц: Философия доказывает, что утраченное благо было не твоим, а данным взаймы, и жалеть о нём — предъявлять счёт кредитору.
Оба, впрочем, писали в изгнании. Один из тюрьмы, другой из Равенны.