Individuum est ineffabile — единичное невыразимо. Схоластический тезис о пределе всякой науки: понятия описывают общее, а отдельная вещь во всей её единичности в понятие не влезает. Наука о человеке есть, науки об этом человеке нет.
Формула кажется отвлечённой, пока не попадёт в комнату, где кто-то горюет. Там она делается практической мгновенно: всякое верное общее утверждение — что все смертны, что время лечит, что у других бывало хуже — правдиво и бесполезно, потому что говорит не о том.
Цицерон после смерти Туллии заперся в имении и признался Аттику, что собственные утешительные сочинения ему не помогают. Он написал их для общего случая, а случай оказался этот.
Эпиктет с плачущим отцом разговаривал иначе, чем с аудиторией: сперва про этого ребёнка, потом про правило.
Отсюда единственное, что можно сделать с чужим горем и что не требует красноречия. Не объяснять, а признать невыразимость: об этом сказать нечего, и я останусь.
Сенека в утешении Марции говорит о её сыне по имени. Разница между трактатом и письмом проходит по этой линии.