Res extensa — «вещь протяжённая». Вторая половина мира по Декарту: всё, что имеет измерения, — тела, звёзды, животные, собственное тело человека. Её суть — протяжение, и только оно; цвет, вкус, тепло — не в вещах, а в нас. Мир снаружи — геометрия в движении. Декарт спрятал рукопись «Мира» после суда над Галилеем, но идею не спрятал: природа — машина, и понять её значит измерить.
Разделение на cogitans и extensa дало науке чистый предмет — тело без души, которое можно резать и считать. Дало и проблему, которую до сих пор называют его именем: как две субстанции, не имеющие ничего общего, действуют друг на друга? Декарт указал на шишковидную железу. Даже он, кажется, не был доволен.
Стоики этой проблемы не имели, потому что не делили. У них всё телесно: и камень, и мысль, и добродетель. Душа — дыхание, pneuma, тонкое, но протяжённое, и потому она может двигать рукой без посредников. Хрисипп доказывал телесность души тем, что она страдает вместе с телом и наследуется от родителей. Грубо. Но без шишковидной железы.
Лукреций, эпикуреец, сходился со стоиками в этом: душа из атомов, тонких и круглых, но из атомов.
Нейронаука встала на их сторону. Бад Крейг в 2002 году описал, как островковая кора собирает сигналы от тела — сердце, дыхание, тепло — в ощущение «я есть». Мысль оказалась протяжённой. Не в смысле длины. В смысле того, что без тела её негде было бы помыслить.