Scientia — «знание», от scire. Стоики определили его строго: scientia — постижение, которое нельзя поколебать доводом; всё, что колеблется, — opinio, мнение. Между ними лежит почти всё, что мы называем знанием.
Из этого определения выросла их этика. Добродетель у стоиков — не чувство и не привычка, а именно scientia: мудрость есть знание того, что благо, что зло и что безразлично; мужество — знание того, чего следует бояться. Отсюда парадокс: порок — всегда ошибка, и никто не грешит добровольно. Отсюда же слабое место, о котором спорили ещё в древности: почему знающий вредность гнева всё равно гневается?
Хрисипп защищал критерий знания от академиков, которые доказывали, что надёжного признака истины нет. Спор о том, где кончается scientia и начинается opinio, не закрыт.
Фрэнсис Бэкон в 1597 году записал формулу, ставшую лозунгом Нового времени: само знание — власть. Стоики бы уточнили: власть над собой, а не над природой.
Сенека предупреждал об учёности без мудрости: знать, сколько гребцов было у Одиссея, и не уметь унять гнев.
Психология измерила разрыв между знанием и действием. Работы о разрыве «намерение — поведение», начиная с Ричарда Лапьера в 1934 году, показывают, что знание почти не предсказывает поступка. Стоики были правы в определении и неправы в надежде на него.