Утро. Портик Ликея ещё в тени — солнце не поднялось выше колонн, и плиты под ногами холодные, не успели прогреться.
Аристотель идёт медленно, ученики — следом, это стало привычкой: занятия на ходу, отсюда и прозвище школы — перипатетики, «прогуливающиеся».
Он останавливается резко, не договорив мысль, и тычет пальцем в ближайшего ученика.
— Сократ есть человек, — говорит он. Пауза. — Сократ есть бледный. Сократ есть здесь. Сократ есть сейчас.
Ученик, названный Сократом лишь для примера — самого философа нет в живых уже сорок с лишним лет, — растерянно моргает.
— Одно слово, — продолжает Аристотель. — Четыре разных дела.
Парменид полвека назад постановил: бытие едино, небытия нет вовсе, и на этом вопрос можно было бы закрыть. Аристотель вежливо не соглашается: слово «есть» просто работает на четырёх разных должностях сразу, и путать их — не философия, а грамматическая ошибка с претензией на метафизику.
Ученики записывают. Никто не смеётся — рано ещё, не прогрелось.
Через две тысячи лет над тем же вопросом будут биться Фреге и Рассел, вооружённые символами вместо тоги. Разница будет только в записи. Не в вопросе.