Диоген Лаэртский приводит эту сцену в трёх словах: он зажёг днём светильник и говорил, что ищет человека.
Никаких подробностей — ни площади, ни толпы, ни разговоров с прохожими — в источнике нет. Всё остальное дописали позднейшие пересказчики.
Понять фразу помогает то, что стоит у Диогена Лаэртского рядом. В другом месте он передаёт вот что. Диоген крикнул однажды: эй, люди! Когда сбежались, он стал гнать их палкой, говоря, что звал людей, а не мерзавцев.
Слово «человек» у киников работало как звание, а не как название вида. Человеком назывался тот, кто живёт по природе и по разуму; остальные — двуногие, ходящие в толпе.
Отсюда и третий рассказ. На вопрос, откуда он родом, Диоген ответил словом, которого до него не было: космополитес, гражданин мира. Слово это придумано как отказ: он был изгнан из Синопы и гражданства не имел нигде. В язык оно вошло как утверждение и через стоиков дошло до нас.
Все три истории записаны через шестьсот лет после его смерти. Диоген Лаэртский собирал их из сборников острот. Часть приписана Диогену Синопскому просто потому, что была в его духе. Собственных сочинений — а ему называли трагедии и диалоги — не сохранилось.
Светильник, впрочем, пережил всё. Он остался единственным предметом, по которому Диогена узнают на картинах. Вторым была бы бочка, но её не существовало: он жил в глиняном пифосе для зерна.