Отец убит горем: умер ребёнок. Он приходит к Эпиктету не за уроком — за состраданием, за словами, которые хоть на минуту снимут тяжесть.
Эпиктет сострадает по-своему. Он меняет одно слово.
Не говори «я потерял ребёнка», говорит он. Скажи: я вернул. Умерла жена? Она возвращена. Отняли имение? И оно возвращено. Всё, что у тебя есть, дано на время, как вещь путнику на постоялом дворе; хозяин вправе забрать своё, и не тебе решать когда. Пока дают — пользуйся и береги; заберут — не цепляйся и не кляни, а отдай, как отдают одолженное.
Отец слушает. Легче не становится сразу — но в горе появляется опора: он не ограблен, он лишь вернул то, что и так было не совсем его.
Тихая комната, лампа, тяжёлое дыхание человека, у которого внутри пусто.
Слова не воскрешают. Но одно переставленное слово — «вернул» вместо «потерял» — иногда решает, раздавит тебя утрата или ты выстоишь под ней.
Мы говорим «моё» о том, что нам одолжено на срок. Он две тысячи лет назад тихо напомнил, что срок назначаем не мы.