Бруно проводит в тюрьмах инквизиции восемь лет — сначала в Венеции, потом в Риме. Ему предлагают отречься не единожды, а множество раз подряд. Формулировки становятся всё мягче, требования — всё скромнее: признай хоть часть, покайся хоть в чём-то, сохрани себе жизнь.
Он отказывается раз за разом.
Его учение по-настоящему пугает не столько само по себе, сколько своим масштабом: вселенная бесконечна, звёзды — такие же солнца, как наше собственное, вокруг них вращаются собственные планеты, и на этих планетах вполне может существовать своя, никак не связанная с земным грехопадением жизнь. Единый центр мироздания, вокруг которого выстроено всё католическое богословие, в этой картине попросту растворяется без остатка.
Когда судьи наконец зачитывают приговор, Бруно отвечает им фразой, которую передают разные источники по-разному, но суть неизменна: вероятно, вы произносите этот приговор с большим страхом, чем я его выслушиваю.
На площади Кампо-де-Фьори, где сегодня стоит памятник ему же самому, палачи привязывают его к столбу, предварительно зажав язык металлическим штырём — чтобы не мог обратиться к толпе с последним словом. Ему протягивают распятие для последнего, ритуального поцелуя.
Бруно отворачивает голову.
Это всё, что он успевает сделать в качестве последнего высказывания, — простой поворот шеи в сторону. Огню требуется на удивление немного времени, чтобы навсегда замолчать человека, продолжавшего думать о бесконечности до самого последнего вдоха.