Эдинбург, 7 июля 1776 года. Дэвиду Юму осталось жить около семи недель — рак кишечника, диагноз без иллюзий насчёт исхода, который сам философ принял на удивление спокойно уже несколько месяцев назад.
Джеймс Босуэлл, сам мучимый религиозными сомнениями и втайне на них тревожащийся, приходит навестить умирающего с почти нескрываемой целью: увидеть, дрогнет ли знаменитый скептик перед самым концом, вспомнит ли о Боге, испугается ли небытия, которое всю жизнь философски отрицал как повод для страха.
Юм не дрогнет. Он встречает гостя спокойно, даже весело, обсуждает текущие дела, шутит о собственном положении с той же лёгкостью, с какой обсуждал бы чужую болезнь.
Босуэлл прямо спрашивает: не допускает ли Юм хотя бы малой вероятности будущей жизни?
Юм отвечает: не больше, чем вероятность того, что кусок угля, брошенный в огонь, не сгорит, — а такое, конечно, возможно чисто теоретически, но крайне маловероятно на практике, и рассчитывать на это было бы странно.
Он вспоминает диалоги Лукиана о смерти — те самые, где умершие спокойно шутят о своей участи в подземном царстве, — и говорит, что находит их подход вполне разумным. Даже воображает, как будет просить лодочника Харона о небольшой отсрочке, чтобы успеть увидеть, как исправится хоть немного человеческая глупость на земле, — и тут же признаёт, что Харон, вероятно, откажет, и это тоже будет справедливо.
Босуэлл уходит потрясённым сильнее, чем ожидал. Он записывает всю сцену в дневнике подробно, называя её «удивительной» — не потому что нашёл в ней подтверждение своим надеждам, а как раз потому что не нашёл: спокойствие Юма оказывается куда убедительнее любого страха, которого Босуэлл втайне желал увидеть.