Эдинбург, 7 июля 1776 года. Дэвиду Юму остаётся жить около семи недель. Диагноз не оставляет иллюзий, и сам он принял это спокойно несколько месяцев назад.
Джеймс Босуэлл, сам мучимый религиозными сомнениями, приходит навестить умирающего с целью, которую едва скрывает. Он хочет увидеть, дрогнет ли знаменитый скептик перед концом.
Юм не дрогнет. Гостя он встречает спокойно и даже весело, говорит о делах и шутит о своём положении так, будто речь о чужой болезни.
Босуэлл спрашивает прямо: допускает ли он хоть малую вероятность будущей жизни?
Юм отвечает, что это столь же вероятно, как то, что брошенный в огонь уголь не сгорит. Теоретически возможно, а рассчитывать на это странно.
Он вспоминает диалоги Лукиана, где мертвецы спокойно шутят о своей участи, и говорит, что подход этот находит разумным. Воображает, как будет просить лодочника Харона о небольшой отсрочке — досмотреть, не поумнеют ли люди хоть немного. И тут же признаёт, что Харон откажет, и будет прав.
Босуэлл уходит потрясённым сильнее, чем рассчитывал. Всю сцену он подробно записывает в дневник.
Потрясло его не то, что он нашёл, а то, чего не нашёл. Спокойствие Юма оказалось убедительнее страха, который он втайне надеялся увидеть.