Ещё темно. За войлоком палатки — река Гран, за рекой — квады, которых утром снова придётся бить. В жаровне оседают угли; пахнет мокрой шерстью плащей и дымом.
Марк не зовёт писца. Он берёт стилус сам.
На воске появляется строка — не приказ легатам, не расчёт провианта. «На рассвете скажи себе: сегодня встречу человека назойливого, неблагодарного, наглого…» Он выцарапывает это так, будто договаривается не с империей, а с собой — прежде чем день начнёт требовать решений.
Заголовок он ставит честно, как отметку в путевом дневнике: среди квадов, на Гране. Пусть потомки знают, где писано.
Странно устроен этот человек. У того, от чьего слова зависят легионы, первое дело дня — не власть, а упражнение в терпении к тем, кого он завтра простит или казнит. Сначала выправить собственный ум. Меч подождёт.
Он дописывает, откладывает табличку. Снаружи уже кашляет часовой, звенит первая упряжь.
Полководцы готовят к утру оружие. Этот — готовит к утру себя.