Перигор, 1571 год. Монтень только что подписывает бумаги об окончательной отставке — он тринадцать лет просидел советником в парламенте Бордо, и этого ему вполне достаточно на всю оставшуюся жизнь. Ему тридцать восемь. Его лучший друг Ла Боэси умер уже несколько лет назад, и он до сих пор толком не знает, как жить дальше с этой потерей внутри.
Он поднимается в круглую башню собственного замка. На потолке комнаты велит выбить тринадцать греческих и латинских изречений — цитаты пирроновых скептиков, стоиков, самого Экклезиаста вперемешку. Среди прочих надписей — короткое «Что я знаю?», ставшее впоследствии его личным девизом.
Он начинает писать в этой самой комнате. Не трактат в привычном смысле слова. Не историческую хронику событий. Что-то, для чего изначально не существует готового слова, — он сам придумывает для этого нужное слово: essai, опыт, проба, попытка. Способ думать вслух прямо на бумаге о том, что вообще значит быть обычным человеком.
Он пишет о страхе смерти, о природе дружбы, о далёких каннибалах, о собственных книгах, о физической боли, о сне, о том, каково это на ощупь — постепенно стареть. Пишет о самом себе с такой точностью и притом без всякого самолюбования, что читатели спустя четыре века будут узнавать в его строках самих себя без всякого труда.
Башня и сейчас стоит на прежнем месте в Дордони. На потолке — те же самые изречения, что и прежде.
Монтень фактически изобретает целый литературный жанр, в котором честность о собственной слабости важнее любой отвлечённой философской системы. Стоики назвали бы нечто похожее ежевечерним самоотчётом перед собой. Он просто делает то же самое занятие открыто, на бумаге, доступной чужим глазам.